biblus: (Default)
[personal profile] biblus
Воспоминаниями в рубрике "Я помню: повседневная жизнь" журнала "Точка!" делится Екатерина Петровна Гарбузова (88 лет) - филолог-лингвист, кандидат филологических наук, в 70-е годы — проректор Брянского пединститута по научной работе. Екатерина Петровна родом из деревни Полужская Рудня (8 км от Красной горы).

Екатерина Гарбузова
Маленькая крепость

В анкетах я писала, что проис­хождением «из середняков». У родителей были лошадь, корова, усадьба крепкая обнесена бре­венчатым забором, как малень­кая крепость. В особицу жили. Они были пришлые, с Украины. Так тогда многие строили усадь­бы в тех местах. В нашей деревне большая концентрация разных языков и наречий. А почему нашу семью не раскулачили — лошадь в колхоз отец сам отдал, — я не знаю. Обошлось. Голод тридца­тых годов помню...

Два пожара наша семья пере­жила. Родители считали, что это были поджоги, хотя, вроде, и не было у них явных врагов.

Может, от зависти? Отец и мать были людьми скромными, честными, работящими.

Отец летом работал в колхо­зе, в полеводстве, а на зиму ему давали справку (паспортов у кре­стьян не было), и он подрабаты­вал отходничеством. Работал по вербовке в Чите, на строитель­стве московского метро, даже получил значок ударника. В ос­новном на эти деньги мы и жили.

Война

Среднюю школу в Крас­ной Горе я закончила 18 июня 1941 года, и тут война. 25 меся­цев мы находились на оккупиро­ванной территории, и потом мно­гие годы должны были писать во всех анкетах об этом. Между прочим, из Красной Горы даже призывники в 1941-м в армию не попали, слишком быстро немцы к нам пришли.

Партизан в районе не было, потому что не было большого леса. Они заходили к нам из других мест. Старосту убили и в лодке с запиской отправили вниз по реке.

Красную Гору освободили от немцев 27 сентября 1943 года. До этого первой волной у нас прошли непонятные люди в со­ветской военной форме. Пили, гуляли, кур да последних по­росят ловили. На лавке, у дома напротив, помню, пьяный па­рень в грязной форме играл на гармошке и плакал. Власовцы.

С первого взгляда ясно — поте­рянные были люди. Как приш­ли, так и исчезли, будто водой смыло. Зато потом в нашу де­ревню зашли немцы в черной форме, очень аккуратные. Нас, детей и подростков, взрослые попрятали в ямах и засыпали хворостом. Из укрытия мы ви­дели, как немцы из огнеметов жгли все вокруг: дома, деревья, корову, видела, сожгли. Наша деревня была немаленькая — 350 домов, — а осталось после немцев хорошо, если треть.

В 19 лет

Осень сорок третьего. Почти все порушено, сожжено, мужчин угнали немцы, бабы с детьми рыли землянки, чтоб хоть где-то зиму пережить. И тут распоря­жение районной власти: открыть школу и учить детей. Но где? Кому? Как? Учителей не хватало, нашли только восемь человек, вот и мне предложили через райком комсомола, девятнадцатилетней. Решили, что будем собирать детей в крестьянских избах, тех немногих, что уцеле­ли. Хозяйки пяти домов вошли в положение. Собрали всего около ста детей. В седьмом классе, как помню, 17 человек. А выглядело ученье так: учитель — на лавке, коптилка в банке из-под кон­сервов чадит, ребятишки — кто где устроился, и тут же теленок мычит в углу, хозяйка с ухватом у печи. Тогда почти все дети очень учиться хотели. Это было чудо — школа! — после всех ужасов, которые мы пережили.

И тут учительница началь­ных классов, которую назначи­ли директором, отказалась от должности. Тогда и предложи­ли меня. Я боевая была, по ха­рактеру очень общительная, но молодая. Знала и умела тогда совсем немного. Так и началась, по Горькому, вторая глава моей жизни — «В людях».

Заем

Что было тяжко — урожай 194З года убрать из-за боев почти не было возможности. Все голодали. Зимой ходили копать на полях забытую мерзлую кар­тошку и делали из нее оладьи «тошнотики». Масло считалось драгоценностью — льняное или конопляное, оно было зелено­го цвета. До сих пор помню его запах. Если в райцентре все же давали талоны служащим, то в деревне ничего не было — кто смог, тот и выжил. Левая часть Полужской Рудни за рекой была выжжена полностью. В землян­ках, в ямах бабы с детьми жили. Мужиков, не считая стариков, в зиму 44-го года в деревне вооб­ще не осталось. Но вот вернул­ся, наконец, первый фронтовик, без руки, Максименко. И его сразу сделали председателем колхоза. Кстати, толковый че­ловек оказался.

В мои обязанности, помимо многих других, входила и под­писка на заем. С одной стороны — какие в сожженной деревне деньги? А с другой — начальство дает команду, надо идти. И вот картинка. Снег выпал, землянка, где вместо двери — тряпка, очаг, на нарах — двое немытых паца­нят трех и пяти лет. А хозяйка, Настя Севрюк, знает, зачем мы пришли и не кричит, не гонит, хотя ей бы и покричать — две недели назад на мужа похоронку принесли. Ничего у них нет, толь­ко тощий петух в углу под нарами спрятался. «А знаешь, — говорит она задумчиво, — в воскресенье я на рынок в Красную Гору схожу (а это, к слову, 16 км в два конца) и, если петуха продам, то пять ру­блей внесу».

Вот такие были люди! Какие характеры!

Три кило гвоздей

Мне старичок один подсказал, как из печной сажи и керосина чернила делать. Неплохие по­лучались чернила. А до этого мы соком свеклы писали, но сок, правда, быстро выцветал. Было несколько учебников на всю школу, так что первый год больше на слух учили и учились. Зиму пережили, перетерпели. А во второй год по разнарядке школе стали давать карандаши, тетрадки. Я два года, до лета 45-го, отработала директором, и ни одной комиссии в школе за это время не было, и в Красной Горе начальства было немного, — некому было проверять. А потом, думаю, было заметно, что мы даже в этих невозможных условиях работаем по совести. К председателю райисполкома Кондратову, бывшему партизану, я взялась активно ходить с лета 44-го года. Приду что-нибудь для школы просить ну и плачу.

Мы пятистенок для школы ку­пили в соседнем селе. Перенесли с помощью колхоза, надо лавки делать, козлы — вместо парт, а у нас ни одного гвоздя нет, да и вообще ничего нет. И вот наре­вусь я у Кондратова, он не вытер­пит и даст записку в коммуналь­ную контору — выдать три кило гвоздей, или в среднюю школу — передать нам для первокла­шек несколько школьных парт. Так в два приема нам десять на­стоящих парт досталось. Счастье!

С лета 44-го я просила Кондратова отпустить меня в Новозыбков учиться, а у него ответ был один: вернутся фронтовики, тогда и поедешь. Они по одному только в июне 45-го стали воз­вращаться, а нам пришлось еще целый год пережить.

Единственный выговор

Свой единственный в жизни выговор, и тот без занесения в учетную карточку, я получила от райкома комсомола за то, что школа весной 44-го года не уло­жилась в указанные сроки по­севной кампании. Школе отвели поле, которое мы должны были засеять, а потом собрать урожай. Но ведь и посевного зерна у нас не было. Мы ходили с тележкой по селу и просили, кто сколько зерна даст на общее поле, хоть несколько килограммов. И вот одна женщина отдала два меш­ка ячменя, у нее мужа убили на фронте за месяц до этого.

Лошадей не было, и пахали мы на коровах. Идешь и тащишь ее на веревке, чтобы шла в бо­розде, а за ней другая женщина, с плугом. Кто поет, кто плачет.

Мои университеты

В Новозыбков на учебу меня райком отпустил летом 45-го года. Как раз бывший дирек­тор школы с фронта вернулся, и, между прочим, не увечный, не раненый — редкий случай.

Моя учеба в Новозыбкове была серьезным испытанием, Помню, поразили меня ставни и запоры на окнах, у нас в дерев­не этого не было. По ночам мы ходили, ломали заборы на дро­ва — очень страдали от холода в общежитии. Но, что хорошо, студентам карточки давали — 500 граммов хлеба в день на человека и еще пшена немного, а другой еды не было. Староста группы получал буханки и сам резал после занятий. На рынке такая буханка стоила 90 рублей. Так мы придумали. День-другой потерпишь, сама себе норму уре­жешь, а потом идешь на рынок и меняешь хлеб на кусочек сала.

На каникулы мы отправлялись домой, чтобы хоть каких-то про­дуктов привезти. И обычно от Новозыбкова до Клинцов пеш­ком, иногда удавалось тайком на буфер товарного вагона при­цепиться. А заснешь, упала на рельсы — и конец.

Между прочим, я еще в юно­сти для себя уяснила, что жить непросто, но выход всегда есть, надо только не сдаваться.

Однажды зимой с подру­гой мы пешком этот путь в два приема, а это километров во­семьдесят, и одолели. Когда мать меня увидела, то обратно одну не отпустила, отправила с младшим братом. Снег выпал, я в лаптях и онучах, он санки с картошкой тащит. Кстати, лап­ти — очень удобная обувка, легкая, правда, для сухой по­годы. А тут — мокрый снег. Не знаю как, но прошли с братом полсотни километров и в Верещаках попросились на ночлег, в первую же избу. Нас пусти­ли. Ноги мои промокли, синие, опухли, веревки в ноги впились, не чувствую я ног. И тут хозяй­ка, чужой человек, кинулась мне ноги распаривать, тряпки мои сушить. Думаю, спасла нас эта женщина, а я и имени ее не помню. За ночь мы отогрелись, обсушились и дальше отправи­лись. И дошли.

Записал Ю.Ф.
Опубликовано в журнале "Точка!", № 2, 2013 год.


From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

biblus: (Default)
biblus

June 2013

M T W T F S S
     12
3456789
101112 13141516
17 181920212223
24252627282930

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 26th, 2017 04:13 am
Powered by Dreamwidth Studios